Владимир Герцик

ЖЕЛТЫЕ БАБОЧКИ

                  ...царь, царица,
                  красная девица,
                  куколка-балетница,
                  воображуля-сплетница,
                  сапожник, портной, —
                  а ты кто такой?
                          Считалка

Куколка-балетница
будущая бабочка
вот уже зима слиняла
тает срок
по тебе огнит-сияет вечная булавочка
шпиль улетный — пальцем в небо
заводной шесток

Жалит тебя дурочка
шарит тебя душенька
шпилька Мнемы раскаленной 
в го-ло-ве
небесами облыми ямами воздушныя
над кипящими кругами
в мартовской Москве

Бабочка-балетница
воображуля-сплетница
тварь чешуекрылая
из себя не строй
за тобой валит-кишит — оглянись-ка милая
весь текущий шелестящий
шебуршащий рой

Музычкой сферической
и музыўчка та еще
мельтешение пыхтенье
пи-ру-эт
дух эфирный жар охряный яростно порхающий
вся трепещущая свора
весь кордебалет

 *

Человек проспится и живет,

ничего ни в чем не понимает,

врет, смеется, бережно листает

перечень обид, а в нем растет

         малютка-смерть и на ноги встает,

и ногами изнутри пинает.

 

Бац! – и содрогнешься невзначай:

под углом к рассеянному свету

полужелтый лист летит по лету

в осень. Отвернись. Не замечай.

Человек заваривает чай,

достает из пачки сигарету

 

и – ломает. И глядит, как лист,

лист полузеленый застекольный,

словно ничего ему не больно,

на открытом воздухе повис,

словно все равно, что верх, что низ,

словно тесен промежуток дольний.

 

Чай – дымится. Все почти прошло.

Просто летний лист из промежутка,

черенком подергивая чутко,

смотрит в запотелое стекло.

Спи, не бойся, там еще светло

и прозрачно. Спи, моя малютка.

* * *
                                                                Памяти Башлачева

Весь день весь день весь день колокольчики
звенят звенят звенят отовсюду
словно время разъято и битвы закончены
и кругом победа
и по неба своду
по отлого-вогнутой по стропильно-реберной
тишине
разворочено-шиферно-кровельной
то взвиваясь в да
то сходя на нет
в этот свет валит оглушенный снег

И поводит огромным спиральным ухом
укрывая землю февральным пухом

Язычков железных сквозной дозвон
одновременный со всех сторон
одноименные колокольцы
словно снежный свет готов расколоться
разметая ближних и недалеких
каждый жест сторожит дребезжит в легких
то яснее-реже
то выше-глуше
бубенцов кольцо на твоем запястье
не звони так больно я слышу слышу
я как снег оглохну сейчас от счастья

Когда за мной ухаживали разом
полковник Соловьев и мэтр Розов,
таскали мне одни и те же розы
и заливались общим соловьем,

что не к лицу стареющей невесте
обоих слать в одно и то же место,
тогда я врозь отправила их честно,
и вот они ушли туда живьем.

А там живому — понимаешь сам,
там — сущий сад, серьезные аллеи,
о, там высокопарны небеса!

Обломанные на венцы, алеют,
пятнают вид терновые кусты...
Я в сумерки посланников жалею:

переступив бумажные цветы,
идут, следя распахнутые ямы,
и гении зарытой красоты

над ними вьются тучными роями.
Из разных мест они идут вдвоем
и видят, как настырными корнями

кресты пропарывают напролом
наш тонкий шар, забившийся в аллею.
Они идут к скамейке за углом,

обиженные (я-то их жалею,
они не знают, и несут горбы
своей любви, которые алеют

сквозь жизни, сквозь одежды, как грибы).
Идут к скамейке, где отводят душу,
витиевато, в две благих трубы

костят меня и посылают к мужу,
о чем мне сообщает соловей
знакомый или (вырвавшись наружу,

царапая их речи все острей)
колючий куст какой-то. Что там — розы?
Из-под земли под лавочкой моей

не разобрать: терновник или розы.
Они сидят и весело скорбят,
полковник Соловьев и мэтр Розов.

А я лежу, и я люблю тебя.
И, наконец, кому какое дело?

Душно
не спишь и ждешь
воздух тяжел недвиґжим
Господи даждь нам дождь
врежь по засохшим крышам
располосуй хлябь
огненными углами

Грохнул и — кап да ляп —
всхлипывает над нами

Кап — не достал земли
ляп — пересверк протяжный
чад Своих утоли
семя великой жажды
каждую тварь омой
гулкоревучим — зрячим
господибожемой —
смой все к чертям собачьим

Звякнул по проводам
зыркнули струи-змейки
гул пошел по листам
глине душе-жалейке

С ревом — чего жалеть —
тучный мешок распорот
свищет и хлещет плеть
ливень идет на город
тьмущую тьму кося
сущую сушь взрывая

Господи вот я вся
мокрая но живая

Щелк! – из книги, распахнутой неосторожно,
сиганул кузнечик и строит рожи.
Никому ничего объяснить невозможно.
Все – другие. Даром что так похожи.

Все другие – за ним по столу и по шторе
кувырком, стучат по ушам колени,
верещат-трещат, как сухое горе,
убегают, будто от объяснений.

По рукам, по воздуху – взять их нечем,
угрызают слух, звенят плотоядно.
Несравненный толмач, иероглиф-кузнечик,
объясни мне то, что и так понятно.

Тишина скрипит. Голова пустая.
Ничего никому никогда без ошибки.
Звук молчит и строится, наезжая
с невозможной точностью дальней скрипки.

И выходит к утру из утихшей воды
ей навстречу поспешно всплывают сады
вверх корнями цветеньем колеблемым вниз
обтекаемых листьев подшивками вглубь
паровозом воздушным заутренний бриз
обрывает ей пар с дробно пляшущих губ
и провозит его меж звенящих корней
по извивам в запарке не видимым ей

Слабый капельный звон матереет в пару
ей не то чтобы холодно ей на ветру
непонятно чего на земле так звенит
голый звук набирается в круг берегов
размывая сады разливая зенит
по лопаткам мурашкам шарам позвонков
и парит и развесила уши свои
водяная сухая счастливая И

Дерево – ап! – и расцвело под балконом,
словно зажглись разовые соцветья.
Тьма шебуршит зеленым, липко-зеленым,
пальцем шершавым шарит по листьям ветер,
и, пробегая – шасть! – по диагонали, –
шорх! – лепествы ерошит петит молочный,
длинно шипит, округляя воздух блочный,
свет надувая, шашни теней гоняя,
ветки ширяя, ночь до корней пробирая.
Брось, – гудит, – переживешь и это,
слышишь? – смерти не будет, а будет лето,
коли уж – расцвело.
И шелестит, листая наоборот
книгу крови, клейкую память рода.
В кроне – ш-ш – невидимая свобода.
Дерево прижизненное цветет.

По стеклу частит, мельчит, косит обложной дождь
и берет за душу, ревниво смывая тело.
Я прошу: «Забери меня скорей. Заберешь?»
Разлетаются капли — ишь чего захотела.

А душа в руке его длинной скользкой дрожит,
а в размытом воздухе вязкий гул ниоткуда.
Сколько можно тянуть эту муть, эту ночь, этот стыд,
я ведь тоже вода, забери ты меня отсюда.

И вода заревет, взовьется, ахнет стекло,
отряхнется и медленно — разогнет выю,
и душа, вся в осколках, рванет, сверкнув зело,
в самый полный Свет, где ждут меня все живые.

     Ласточка

Парки такое сплетут — не распутать авгурам:
Тропки клубок и аллеи лоснящийся щебень,
Жажда отвесная, жаркий отчаянный щебет,
Пристальный луч сквозь кустарник, следящий с прищуром.

Пот проступает на горлышке бисерным бесом.
Не по полету, загадано, птичка, по гуще
Тени кофейной, по нити трофейной секущей,
Трещине в глине, прилепленной под навесом.

Прыснет ли перепел, мелкая славка зальется,
Выскочит чертик и в небо отверстое рогом
Грозно упрется, очертит возвышенным слогом,
Пафоса не опасаясь, а так, как придется.

Ласточка, пой, не страшись — по неловкостям, перлам,
Петлям живым и обмолвкам веревочка вьется —
Пить! — это алчная медь раскалилась на солнце,
вечность трубит пересохшим прожорливым жерлом.

В темной траве мокрой траве
стебли-стволы раздвигая неробко
бродит ревнивая божья коровка
с солнечной точкой в пустой голове

Чуя как запад чадит остывая
плавит усердно подземные швы
точную рифму себе выбирая
из несгибаемых листьев травы

Почва налипла на лапы — болит
божья коровка замрет на развилке
точное солнце вспыхнет в затылке
корни спружинят — выгнут прожилки
и оторвется капля-болид

Свет тяжелеющий переливая
перевернется изнанка сырая
дрогнет поверхность листа лицевая
и наклоняясь к лицу — загудит

Сквозь темную длинную ночь на закрытый норд-вест
плывет обрастая легендами солнечный жест
так желтый подфарник облипнет поземкой витой
и днище затопленной баржи ракушкой густой
по ней пробегают стеклянные пальцы медуз
и баржа качается в грузной воде и не спит
и сдавленно-ржавый над степью разносится хруст
и светятся мертвые пули в приморской степи.

И степь обрастает заснеженной речью чужой
как ветка огнем как душа обрастает душой —
на память о солнце
и все покрывающий снег
похож на молитву за тех и за этих. За всех.

СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Воскресенье Без четверти пять
красным солнцем прошита вода
бросим всё и поедем гулять
уплывем дорогой навсегда

В ослепительной лепоте
по медлительной долготе
на великий невиданный свет
словно в Индию духа билет

Вдоль крутых киселей берегов
мимо замков воздушных и рвов
мы пройдем под Китайской стеной
где зарыт мандарин заводной

Облетая счастливый Тамбов
в тучных кущах висячих садов
огибая щемящий Париж
где павлины живут говоришь
обнимая тот Ванинский порт
где когда-то поднялись на борт
А уключины жадно скрипят
а уклейка прижалась к рулю
в мутных водах багровый гранат
в темном воздухе нежная жесть
я люблю я люблю я люблю
все что было и будет и есть

Всем - по родине Всем - по душе
по алмазному царству Не злись
это жизнь это все еще жизнь
вот и солнце пропало уже

На рекламах осиновых рощ
никого будто вымерли все
серой розой раскроется дождь
зашипит над Каширским шоссе

И впадая в ночную Москву
сердце дрогнет и прыгнет во мрак
я не знаю зачем я живу
просто так дорогой просто так

Сумарочка

Прости, моя любезная, мой свет, прости,
Мне сказано назавтрее в поход ийти.

О ярость бесполезная чума война
да как же я останусь тут одным-одна
победой ли ославишься бедой какой
да как же ты управишься с одной ногой
без флейты кипарисовой ружья коня
без головы без совести и без меня

Не мучайся печальница не плачь не суть
все как всегда все сладится уж как-нибудь
прощай моя болезная крепись душа
подробности железныя живопиша

Цветет шиповник дышит перегной
Вы так нежны как будто не со мной
В лугах гуляют девочки и козы
Качает цепи ветер продувной
Я чувствую грядущее спиной
Пока Тургенев бродит за стеной
Пока он пьет один в своем Париже
Он тоже не болел он тоже выжил
И расквитался с тяжестью земной

На вскидку - бес но бабочка - на свет
Он пишет мне в ответ японской прозой
Как хороши как рыжи были розы
И ставит подпись: Мятлев
Гасит свет
И в темноте - тупым шипом изранен
Вскочил ругнулся разорвал конверт
Хихикая исправил: Северянин
Цветет шиповник

Я сплю уже не помню сколько лет
У нас в раю зависит все от дозы
В лугах летают мертвые стрекозы
Сыграл свое - а там - Париж потоп
Еще глоток?
Мистификатор горячится чтоб
Успеть свежезарезанные розы
К утру подкинуть в мой хрустальный гроб

Здесь, за смутными нежными сопками, где земля
закругляется бережно ржавой пляжной щебенкой,
неназойливо близкий мерещится профиль Кремля,
и вольно на неделю себя ощутить японкой.

Океана смиренней, хлада и жара его,
погружая солнце в залив Золотого Рога,
понимая жизни серое вещество
как длину страны в ее пестроте широкой,

я стою на краю географии, мира, дня,
и Москва не зла, не суетна, не жестока,
это просто город, построенный для меня,
если смотреть на него из Владивостока.

                                      Дождь
                                                              Памяти Чедо Якимовского.

Дождь снова идет долговязой походкою цапли
Вдоль сна с черно-белою сетью — проснешься во сне —
Над морем капелла — стеклянные полые капли
Клекочущей стаей слетают на веки ко мне

Бредут рыбари и дрожащее облако пены
По сонному берегу тянут в соленых сетях
Чернеют ручьи от дождя набухая как вены
И белая пальма качает твой сон на руках

Проснешься — над морем двуцветное небо а снизу
Промокшее солнце попалось в блестящую сеть
На тонких ногах дождь идет в тишине по карнизу
Как старый художник с холодной оглядкой на смерть

Проснуться заснуть и проснуться — а в комнате осень
Размытые звезды в окне сквозь решетку дождя
И женщина медленно волны волос перебросит
За влажную спину в предутренний сон твой входя

Баллада
                                 Дмитрию Полищуку

Когда явился мастер Нель
великий менестрель
ему веселая тоска
качала колыбель

Сентиментальный как сурок
язвительный как змей
по самой лучшей из дорог
он двинулся за ней

Она вела его вперед
гоняла ленивых муз
и был хмелен как царский мед
прозрачный их союз

Когда же был пущен с молотка
весь мир и — никого
лишь благородная тоска
не кинула его

Когда померкли небеса
взывая к немоте
ее зеленые глаза
светились в темноте

И он шагал на зеленый свет
и пел все жарче злей
и ничего на свете нет
тех песен веселей

Он пел что не был одинок

И шла за гробом дружка
приплясывая между строк
бессмертная тоска

Герметика

Это лифт на небо — в мокрые провода.
Есть у нас всякие сердобольные средства:
ржавый левый гвоздь в груди (именины сердца)
и слова, слова, слова, например, — никогда.

Вниз летят города, лица, лета, детали,
вспоминай скорей, что там еще осталось,
есть слова крылатые, например, — сандалии.
Есть слова забытые, типа, — жалость.

зацветает Нил
                   по жилам плывет жара
         и бензин радужный
                   кольцами
                             и запястье
         жадно тикает
                   золотой шар и гора
Есть же еще слова, например, — счастье.

Выше, выше, чужая уже голова,
бело-халатный Гермес в госпитальном лифте,
клацнет дверь и сразу вспомнятся все слова.
Я всегда была счастливее всех в Египте.

Белый звук, слуховая накладка,
дудка стужи, невнятный толчок,
стукнет форточка, и по лопаткам
холодок побежит, холодок.
Дикий ветер, норд-ост посторонний,
мог случайно задеть в темноте
шкуркой льда остекленные кроны
в их осиновой наготе.
Или посвист невидимой плетки,
или беглой души мотылек
притянулся на сонный короткий
беспричинный полночный звонок.
И по слуху — на дудку метели —
ты разинешь оконный проем:
белый снег забивается в щели,
белый свет набивается в дом.